is not
violence!
By evening I met with Aleksei, and we went to the river, where the Kupalle celebration continued, this time as part of the festival. We joined Ilya and with him his friend Hleb, a Belarusian who had lived for ten years in Moscow where he had also studied with Osmolovsky. Hleb turned out to be an engaging interlocutor. After the river the four of us continued at the studio Fig 2/5/8, where the conversation overflowed its banks.
A possible conflict began to surface. We suddenly found ourselves on opposite sides of an ethical line. Hleb asked why we had not supported the exhibition of a Russified Russian émigré who had made a project at a Poznań gallery. One of the Belarusians (a friend of mine) had refused to participate. Then came the reproaches: supposedly we had cooperated with Russian institutions, with curators, with Miziano, with Vyrypaev. The fight, he said, should be with Putin, not with an émigré who is “just like us.” And then he abruptly left the studio, symbolically forgetting his “white coat” Fig 4 on the hanger, without ever hearing my view.
Yes, until February 24, 2022 Belarusian and even Ukrainian artists and curators continued to cooperate with Russian institutions. They continued the dialogue. They still hoped. Even after Crimea, Donbas, MH17.
But the full-scale invasion changed everything. From that moment any inclusion of representatives of the terrorist state into the common field became a symbol of imperial seepage and the blurring of the ethical front line. We cannot allow the artistic scene to be used to restore the legitimacy of imperial language, even from the mouths of those who are formally against the war.
The figure of the “good Russian” is a trap. We are reproached for refusal. They say: “she is in exile, she is against Putin, she invites everyone.” And if someone declines, then they “cancel a person” and “become like Putin.”
But this is substitution: blame is shifted onto those who were already displaced, forcing them to feel cruel for no longer wanting to be part of the imperial project, even in its “humanist” guise. This is precisely the refined mechanism of cultural power: to make the victim ashamed of their boundary. Yet the boundary was not drawn by us. It was already there.
We do not cancel, we do not forbid, we say: not now. Not in this field. This culture is on pause. In order to hear those who have not been heard. This is a restoration of balance.
Everyone who speaks Russian (myself included) carries the shadow of empire. Even if unwillingly. That shadow silenced us for decades. Now we are being heard, but still too quietly.
Empathy is not agreement. We see the pain of those who have been “cancelled.” But we will not serve as consolation while our friends are dying. When “good Russians” take the stage, someone else is pushed off it. We are tired of giving way. Our kindness must not be a bridge back into empire. Now it is we who speak. And we decide who stands beside us.
Refusal is freedom. Speak wherever you like. But we have the right not to give you our microphone. If this seems cruel, remember: we have already been kind. And now we choose not to include, not to collaborate, to press pause. To give space to another garden. The garden of the displaced: Ukrainian, Belarusian, Tatar, Chechen voices. Now it is your time to listen, so that at last you may come to know us.
2025 Poznań
Fig 1: Empty glass
Fig 2: Glasses in the studio
Fig 3: Wig shop on Garbary Street
Fig 4: The “white coat” of Gleb’s was left behind in the studio.
Fig 5: Strange glare on a bottle of brandy
Fig 6: Crushed pigeon on Mostowa Street
Fig 7: Grating on Kwiatowa Street
Fig 8: In the studio
Fig 9: New window sill structure
© All photos by Sergey Shabohin, 2025
23 июня 2025 / Познань
Отказ – это не насилие!
Утром с Мариной на такси добрались до района Лазажа, где актёр:ки и коллектив Nowy Teatr из Варшавы приехали автобусом специально на Мальта-фестиваль на показ спектакля Тильды Суинтон о Пазолини. Марина должна была уезжать в Варшаву, и я поехал с ней, чтобы проводить. По дороге – остановка в кафе, где весь коллектив театра обедал. Там повидался с Игорем Шугалеевым, Бартеком, Томеком и остальными, с которыми до вокзала мы прошли вместе через парк Уилсона.
К вечеру встретился с Алексеем, и мы пошли к реке, где празднование Купалья продолжалось, теперь уже в рамках фестиваля. Присоединились к Илье, а с ним – его друг Глеб. Беларус, который десять лет жил в Москве, где в том числе учился у Осмоловского. Глеб оказался интересным собеседником. После реки мы вчетвером продолжили в студии, где разговор вышел из берегов.
Замелькал возможный конфликт. Мы вдруг оказались по разные стороны этической черты. Глеб задался вопросом – почему мы не поддержали выставку ополяченной россиянки, которая сделала проект в познаньской галерее. Одна из беларусок (моя подруга) отказалась участвовать. И тут упрёки: мы якобы сотрудничали с русскими институциями, с куратор:ками, с Мизиано, с Вырыпаевым. А бороться надо с Путиным, а не с эмигранткой, которая такая же, как и мы. А затем он резко покинул студию символически забыв свое “белое пальто” на вешалке, так и не узнав мое мнение.
Да, до 24 февраля 2022 года беларусские и даже украинские художни:цы и куратор:ки продолжали сотрудничать с российскими институциями. Продолжали диалог. Надеялись. Даже когда были уже Крым, Донбасс, MH17.
Но полномасштабное вторжение всё изменило.
С этого момента любое включение представител:ьниц страны-террористки в общее поле – стало символом имперского перетекания и размытием этической линии фронта. И мы не можем позволить, чтобы художественная сцена была использована для восстановления легитимности имперского языка, даже в устах тех, кто формально против войны.
Фигура “хороше:й русско:й” – это ловушка. Нас упрекают за отказ. Говорят: «она в эмиграции, против Путина, зовёт всех». А если кто-то отказывается – значит “отменяет человека” и “уподобляется Путину”.
Но это подмена: вину перекладывают на тех, кого вытеснили, заставляя их чувствовать себя жестокими за то, что они не хотят больше быть частью имперского проекта – даже гуманистического. Это и есть этот изощрённый механизм культурной власти: заставить жертву стыдиться своей границы. Хотя границу проводим не мы – она уже была.
Мы не отменяем, не запрещаем, мы говорим: не сейчас. Не в этом поле. Эта культура на паузе. Чтобы услышать тех, кого не слышали. Это восстановление баланса.
Каждый, кто говорит на русском (и я тоже), несёт тень империи. Даже если не желает этого. Эта тень заглушала нас десятилетиями. Теперь нас слышат – но всё ещё слишком тихо.
Эмпатия – это не согласие. Мы видим боль тех, кто был «отменён». Но не станем утешением, пока гибнут наши друзья и подруги. Когда «хорошие русские» занимают сцену – кого-то с неё снимают. Мы устали уступать. Наша доброта не должна быть мостом назад в империю. Теперь говорим мы. И мы решаем, кто будет рядом.
Отказ – это свобода. Говори где хочешь. Но мы имеем право не дать тебе свой микрофон. Если это кажется жестоким – знай: добрыми мы уже были. А теперь мы выбираем: не включать, не сотрудничать, поставить на паузу. Чтобы дать место другому саду. Саду вытеснённых: украинских, беларуских, татарских, чеченских голосов. Теперь ваше время – слушать, чтобы, наконец, узнать нас.