a battlefield
A party in the studio Fig 10. Jana, Sasha Adamov, Tasha Katsuba came, there were Lesha and Mykyta, Zhora and Denis, Olga Arkhipova, and others. All evening we listened to Lynch and remembered him, and in the following days I rewatched his films. The studio was alive: an endless procession of guests, gestures, loops. Sometimes the sun Fig 2 slipped into the apartment, and at those moments the steam rising from warm skin became visible Fig 1.
January 23
With Zhora we wandered through the city. We visited Iza Tarasewicz’s exhibition with her striking Beuysian installation Yellow Coal Fig 3/7, set in the former fascist hall of the Poznań castle. The space itself is a powerful political object. When the body of art grows into the architecture of violence, you always feel the material resisting.
January 26
A large Belarusian concert took place at the club W Sercu Fig 8–9. On stage, Domsun and Anastasia Rydlevska were especially memorable.
January 31
At the very end of the month I visited Zhora and Denis. We sat in their apartment, and in the windows Fig 5 the banners of the shopping mall opposite were reflected. From them, as if from a theater stage, familiar actors’ faces from Nowy Teatr gazed back at us.
Throughout January I worked on websites and prepared intensely for my Polish language exam. It was my gesture toward citizenship. Until then, I had known Polish only by ear: never studied grammar, never opened textbooks. Suddenly I decided to test myself and see if I could learn the rules, the logic, the structure in just one month. As an artist, I instantly grasped the rules of handwritten form. But a battle still awaited with pronouns, numerals, and that monstrous system of declensions.
I had long been preoccupied with the question of why there are so many false friends between Polish and Russian, words that carry opposite meanings. It is an imprint of historical conflict: the trace of confrontation between two empires, two cultures, two ways of thinking. The linguist Barbara Błeszyńska wrote: “Language is not only a means of expression, but also a means of resistance. Each opposite word is like an inverted sign at the border: ‘Entry forbidden’” 1.
And already in the nineteenth century linguistics observed: between Polish and Russian there was a deliberate antonymic diversion – for example, the word uroda (in Polish “beauty,” in Russian “ugliness”) was fixed in its opposite sense to neutralize hostile discourse. This is not just play, but a politics of memory, and language is its battlefield.
Polish suddenly ceased to be merely a means of communication. It became a mirror reflecting trauma, pride, humiliation, and dignity. It resists.
1
Barbara Błeszyńska, Język i tożsamość, 1999
2025 Poznań
Fig 1: Still from a video shot in the shower
Fig 2: January sun
Fig 3, 7: Fragment of Iza Tarasewicz’s installation Yellow Coal at the Castle
Fig 4: Exhibits at the Castle exhibition
Fig 5: Banner opposite Zhora and Denis’s windows
Fig 6: Inscription on a wall
Fig 8: One of Anastasiya Rydlewska’s works at the W Sercu club
Fig 9: Pavel at the club
Fig 10: Party at the studio
Fig 11: Stucco on a balcony in central Poznań
© All photos by Sergey Shabohin, 2025
17–31 января 2025 / Познань
Язык как поле битвы
17 января
Вечеринка в студии. Приехали Яна, Саша Адамов, Таша Кацуба, были Лёша и Микита, Жора и Денис, Ольга Архипова, кто-то ещё. Весь вечер слушали Линча и вспоминали его, а в последующие дни я пересматривал его фильмы. Студия жила: нескончаемая вереница гостей, жестов, петель. Иногда в квартиру проникало солнце и тогда становился видимым пар, исходящий из горячей кожи.
23 января
С Жорой бродили по городу. Зашли на выставку Изы Тарасевич с её эффектной бойсовской инсталляцией «Жёлтый уголь», размещённой в бывшем фашистском зале познаньского замка. Само это помещение – мощный политический объект. Когда тело искусства прорастает в архитектуру насилия, ты всегда чувствуешь, как материал сопротивляется.
26 января
В клубе W Sercu прошёл большой беларусский концерт. На сцене особенно запомнились Domsun и Анастасия Рыдлевская.
31 января
В самом конце месяца, я зашёл в гости к Жоре и Денису. Мы сидели у них в квартире, в окнах отражались баннеры торгового центра напротив, с них, будто с театральной сцены, на нас наблюдали знакомые актёрские лица из Nowy Teatr.
Весь январь я работал над веб-сайтами и интенсивно готовился к экзамену по польскому языку. Это был мой жест навстречу гражданству. До этого я знал польский только на слух: не изучал грамматику, не открывал учебники. И вдруг решил проверить – смогу ли за месяц освоить правила, логику, структуру. Как художник, моментально уловил и правила рукописного написания. Но предстояло сражение с местоимениями, числительными и этой чудовищной системой склонений.
Меня давно занимал вопрос: почему в польском языке так много ложных друзей – слов, которые в русском означают противоположное? Это отпечаток исторического конфликта: след противостояния двух империй, двух культур, двух способов думать. Лингвистка Barbara Błeszyńska писала: «Язык – это не только средство выражения, но и способ сопротивления. Каждое противоположное слово – как перевёрнутая табличка на границе: „Вход воспрещён“».
А уже в XIX веке языкознание отмечало: между польским и русским происходила намеренная антонимическая диверсия, например, слово uroda (в польском – «красота», в русском – «уродство»), закреплялось в противоположном смысле, чтобы нейтрализовать враждебный дискурс. Это не просто игра, а политика памяти. И язык – её поле битвы.
Польский язык вдруг перестал быть просто средством общения. Он стал зеркалом, в котором отражаются травмы, гордость, унижение и достоинство. Он сопротивляется.