a Field of Imperial
Experimentation
Since the collapse of the Soviet Union, Belarus formally gained statehood but never acquired full political and cultural independence. From 1991 onward, it remained a zone of special Russian influence – not only as a close military and economic ally, but also as a space in which Moscow tested political, repressive, and cultural strategies later applied in other regions. Belarus became a proving ground for imperial reproduction, maintaining the language, infrastructure, and symbolic order of the former metropolis.
Anti-colonial theory emphasizes not only political subjugation but also symbolic domination, when the colonizer shapes the “proper” history, canon, and culture so that they confirm the legitimacy of rule. In the case of Belarus, cultural appropriation was not accidental; it operated as a systemic practice. The example of Malevich and the Vitebsk avant-garde shows how unique modernist phenomena in Belarus and Ukraine were integrated into the narrative of the “Russian avant-garde,” erasing their local belonging. The same happened with Marc Chagall and other artists whose legacies were renamed in line with the Russian canon.
This mechanism extends much further. The architecture of modernism in Minsk, Belarusian archives, and art collections abroad are often classified as “Russian.” In postcolonial and decolonial theory, such processes are described as “epistemic violence” – the systematic distortion of knowledge, where the colonizer decides what counts as “its own” and what “exists” in world history.
Today, this practice of historical and cultural subordination is reinforced by direct processes of political and military integration. Belarus is losing its last elements of formal autonomy: joint military parades, the stationing of Russian troops, the synchronization of laws and media narratives all testify to a de facto dual power in which Lukashenko and Putin act as a single regime. Against this backdrop, historical memory of genuine statehood is being broken, and many Belarusians, especially those with a national orientation, turn to the legacy of the Grand Duchy of Lithuania, the Polish-Lithuanian Commonwealth, and the principalities of Polotsk and Turov as the only anchors for making sense of their past.
Belarus in this perspective is not simply a “young state” or a “failed democracy,” but a space where freedom as a political and cultural category may never have been firmly secured in lasting institutions. This explains its vulnerability to Russian absorption: the absence of a consolidated experience of independent statehood makes it easier to overwrite identity.
An anti-colonial lens on Belarus is an instrument of resistance (not just an academic luxury), enabling the rupture of symbolic and institutional chains of dependency. It means restoring to authors their names, to works their true origins, and to cultural phenomena their local and national histories. Until we do this, Belarus will continue to exist within the post-Soviet “Russian world” as an absorbed province without the right to its own voice in history.
2024 Belarus
Fig 1: Sergey Shabohin, canvas Friendship Mound (Three Sisters), 2022
9 августа 2024 / Познань
Беларусь как поле имперского эксперимента
Прошло четыре года с выборов 2020 года в Беларуси, когда миллионы граждан вышли на улицы, требуя свободы и справедливости, а в ответ получили массовые репрессии, пытки и эмиграцию. За эти годы в моём окружении всё чаще звучит язык антиколониализма: появляются важные тексты, исследования, выставки, которые рассматривают Беларусь не только через призму авторитаризма, но и как объект длительного имперского подчинения. Для меня это не пустая теория, а крайне важная оптика, помогающая понять и объяснить другим почему наша несвобода имеет гораздо более глубокие корни, чем кажется.
С момента распада Советского Союза Беларусь формально обрела государственность, но так и не получила полноценной политической и культурной независимости. Начиная с 1991 года, она оставалась зоной особого влияния России – не только как ближайший военный и экономический союзник, но и как пространство, в котором Москва отрабатывала политические, репрессивные и культурные стратегии, впоследствии применяемые в других регионах. Беларусь стала полигоном для имперского воспроизводства, сохранявшего язык, инфраструктуру и символический порядок бывшей метрополии.
В антиколониальной теории особое внимание уделяется не только политическому подчинению, но и символическому, когда колонизатор формирует «правильную» историю, канон и культуру, выстраивая их так, чтобы они подтверждали легитимность господства. В случае Беларуси культурное присвоение не было случайным явлением: оно действовало как системная практика. Пример Малевича и витебского авангарда здесь показатель того, как уникальные явления модернизма на территории Беларуси и Украины интегрировались в нарратив «русского авангарда», стирая локальную принадлежность. Так произошло и с фигурой Марка Шагала, и с другими художни:цами, чьё наследие было переименовано в соответствии с российским каноном.
Этот механизм распространяется гораздо шире. Архитектура модернизма в Минске, беларусские архивы и художественные коллекции за пределами страны – всё это нередко классифицируется как «российское». В теории постколониальных и деколониальных исследований подобные процессы называются «эпистемическим насилием» – систематическим искажением знания, при котором колонизатор определяет, что считать «своим» и что «существует» в мировой истории.
Сегодня эта практика исторического и культурного подчинения дополняется прямыми процессами политической и военной интеграции. Беларусь утрачивает последние элементы формальной автономии: совместные военные парады, размещение российских войск, синхронизация законодательства и медийных нарративов свидетельствуют о де-факто двоевластии, в котором Лукашенко и Путин действуют как единый режим. На фоне этого историческая память о подлинной государственности прерывается, и многие беларус:ки, особенно национально ориентированные, обращаются к наследию Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, полоцкого и туровского княжеств как к единственным опорам для осмысления своего прошлого.
Беларусь в этой перспективе – не просто «молодое государство» или «несостоявшаяся демократия», а пространство, где свобода как политическая и культурная категория, возможно, никогда не была закреплена в устойчивых институциях. Это объясняет её уязвимость к российскому поглощению: отсутствие закреплённого опыта независимой государственности облегчает перезапись идентичности.
Антиколониальная оптика в отношении Беларуси – это инструмент сопротивления (а не просто излишняя академическая роскошь), позволяющий разрывать символические и институциональные цепи зависимости. Это означает необходимость возвращать автор:кам их имена, произведениям их подлинное происхождение, а культурным явлениям их локальную и национальную историю. Пока мы этого не сделаем, Беларусь будет существовать в постсоветском «русском мире» как поглощённая провинция без права на собственный голос в истории.